между сном и явью
как между потолком и полом
пространство
манящее для тех кто устал не только телом
пространство, в котором гарантировано лишь одно - одиночество
но удастся ли вернуться? удастся ли пойти вперед и увидеть сон?
гарантий больше нет.

Анна райз (с)
http://annarise.blogspot.com/

......эх, была бы я парнем....)

P.S.кликайте и смотрите ближе - ведь красота спасет мир!

Шедевр.

Фильм снят в классическом стиле Иоселиани — ощущение подглядывания, лёгкость и не заострённость ни на одном из сюжетов. Каждый сюжет случается, как бы, между прочим, и не раскрывается полностью — режиссёр предоставляет право зрителю самому представить детали, не засоряя картину подробностями.

Сучасна українська письменниця. Основні теми - соціальне у тісному зв"язку із фантастичним. Однак має власний тонкий стиль, чим і суттєво відрізняється від матюкливої молодьожі накшталт Поваляєвої та Дереша.
В принципі не люблю сучасну українську літературу (завдяки знову ж таки Поваляєвій, Дерешу енд Ко), але є виключення у даному випадку. Всі три книжки прочитані із задоволенням.
Раджу)

жесть.
Да еще и смотрено ночью)

Кинолента "Сансет бульвар" первая из списка, желаемого быть пересмотреным во время вынужденных каникул. Фильм является одним из образцов классического голливудского нуара.
Термин «чёрный фильм» или «фильм нуар» был введён французскими критиками в 1946 году для обозначения стиля, приобретшего популярность в американском кино в середине 40-х годов. Для него характерны криминальный сюжет, мрачная атмосфера циничного фатализма и пессимизма, стирание грани между героем и антигероем, относительная реалистичность действия, тёмное освещение сцен, как правило, ночных, и значительная степень женоненавистничества.

"Сансет Бульвар". США 1950г.
Безработный сценарист Джо Джиллис (Холден) обнаружен мертвым в бассейне. Все последующее время его голос будет рассказывать зрителям о его взаимоотношениях с королевой немого кино Нормой Десмонд (Свенсон), страдающей манией величия. В свои 50 лет она упорно пытается казаться молодой, живет в особняке на бульваре Сансет и каждую ночь проводит поминальную службу по своей обезьянке. Ей прислуживает мрачный дворецкий, ее бывший муж и первый режиссер.
А фильме немало скрытых насмешек о том, что киноиндустрия поощряет каждого, кто ведет себя как чудовище. Полный контрастов и цинизма, он между тем вмещает в себя и сентиментальную любовную историю.
Не смотря на то, что картина вышла уже 60 лет назад, она не теряет во многом своей актуальности и злободневности.

рекомендую.
Особенно актерская игра достойна внимания.

 

— Тише, тише, тише. Подвинься ближе. Смотри в глаза.
Я всегда была очаровательным существом, нежным, чувствительным и благодарным. И мудрым. И благородным. И таким гибким в извивах стройного тела, что тебе будет радостью взглянуть на тихую пляску мою; вот в кольца свернусь я, тускло блесну чешуёю, сама обовью себя с нежностью и в нежно-холодных объятиях умножу стальное тело. Одна во множестве! Одна во множестве!
Тише. Тише. Смотри в глаза.
Тебе не нравятся покачивания мои и мой прямой, открытый взгляд? Ах, тяжела голова моя, и оттого покачиваюсь я тихо. Ах, тяжела голова моя, и оттого смотрю я прямо, покачиваясь. Подвинься ближе. Дай мне тепла немного, погладь перстами мой мудрый лоб: в его прекрасных очертаниях найдешь ты образ чаши, в которую стекает мудрость, роса ночных цветов. Когда извивами черчу я воздух, в нем остается след, узор тончайшей паутины, сплетенье сонных чар, очарование бесшумного движения, неслышный свист скользящих линий. Молчу и качаюсь, смотрю и качаюсь — что за странную тяжесть ношу я на шее?
Я люблю тебя.
Я всегда была очаровательным существом и любила нежно тех, кого любила. Подвинься ближе. Ты видишь мои беленькие, острые, очаровательные зубки? — целуя, я кусала. Не больно, нет: немного. От нежности, лаская, кусала я немного, до первых светлых капелек, до крика, похожего на смех, когда щекочут. Это очень приятно, не думай: иначе не возвращались бы ко мне за поцелуями, кого я целовала. Это теперь я могу поцеловать только раз — как печально: только раз. Один поцелуй на каждого... как мало для любящего сердца, чувствительной души, стремящейся к великому слиянию. Но это только я, печальная, целую раз и вновь должна искать любви — он другой любви уже не знает, для него нерасторжим и вечен мой брачный, нежный, единый поцелуй. Я говорю с тобой доверчиво; и когда кончу мой рассказ... я тебя поцелую.
Я люблю тебя.
Смотри в глаза. Не правда ли, какой великолепный, какой державный взор? И твердый. И прямой. И пристальный, как сталь, приставленная к сердцу... смотрю и качаюсь, смотрю и чарую, в зеленых глазах собираю твой страх, твою любовную, усталую, покорную тоску. Подвинься ближе. Это теперь я царица, и ты не смеешь не видеть моей красоты, а было странное время... Ах, какое странное время! При одном воспоминании я волнуюсь — ах, какое странное время! Меня не любили. Меня не чтили. С жестокою свирепостью меня преследовали, топтали в грязь и издевались — ах, какое странное время! Одна во множестве! Одна во множестве!
Я говорю тебе: подвинься ближе.
За что не любили меня? Ведь и тогда я была очаровательным существом, беззлобным, нежным, танцующим чудесно. Но меня мучили. Меня жгли огнем. Тяжелые и грубые звери топтали меня тупыми ступнями безумно тяжелых ног: холодные клыки кровавых ртов разрывали мое нежное тело — и в бессильной скорби я грызла песок, глотала пыль земли и умирала в отчаянии. Каждый день я умирала растоптанная. Каждый день я умирала в отчаянии. Ах, какое подлое время! Глупый лес все забыл и этого времени не помнит, но ты пожалей меня. Подвинься ближе. Пожалей меня, оскорбленную. Печальную. Любящую. Танцующую прекрасно.
Я люблю тебя.
Как могла я защищаться? У меня были только мои беленькие, чудные, острые зубки, — они пригодны лишь для поцелуев. Как могла я защищаться? — это теперь я ношу на шее эту страшную тяжесть головы и взор мой повелителен и прям, а тогда была легка голова моя и глаза смотрели кротко. Тогда у меня еще не было яда. Ах, тяжело голове моей, и держать ее мне трудно! Ах, я устала от моего взора, два камня во лбу моем, и это мои глаза. Пусть драгоценны сверкающие камни, но тяжело носить их вместо кротких глаз, они давят мозг... тяжело голове моей! Смотрю и качаюсь, в зеленом тумане вижу тебя — ты так далеко. Подвинься ближе.
Видишь: даже в печали я прекрасна, и томен мой взор от любви. Смотри в зрачок: я буду суживать его и расширять, и дам ему особый блеск, мерцание ночной звезды, игру всех драгоценных камней: алмазов, зеленых изумрудов, желтеющих топазов, рубинов кроваво-красных. Смотри в глаза: это я, царица, венчаюсь короною моею, а то, что сверкает, горит и падает, отнимает у меня разум, волю и жизнь — это яд. Это капелька моего яда.
Как это случилось? — я не знаю. Я не питала зла к живущему.
Я жила и страдала. Молчала. Таилась. Пряталась торопливо, когда могла спрятаться, уползала поспешно. Но плачущей не видели меня, я не умею плакать; и все быстрее и прекраснее становилась моя тихая пляска. Одна в тиши, одна в глуши с тоскою в сердце я танцевала — они ненавидели мой быстрый танец и охотно убили бы меня, танцующую. И вдруг стала тяжелеть моя голова — как это странно! — стала тяжелеть моя голова. Все такая же маленькая и прекрасная, мудрая и прекрасная, она вдруг потяжелела страшно, к земле пригнула шею, сделала мне больно. Это теперь я привыкла немного, а вначале было ужасно неловко и больно. Я думала, что я больна.
И вдруг... Подвинься ближе. Смотри в глаза. Тише, тише, тише.
И вдруг отяжелел мой взгляд, стал пристальным и странным... я даже испугалась! Хочу взглянуть и отвернуться — и не могу: смотрю все прямо, вонзаю взор все глубже, как будто каменею. Смотри в глаза. Как будто каменею, и каменеет все, на что смотрю. Смотри в глаза.
Я тебя люблю. Не смейся над моим доверчивым рассказом, я рассержусь. Каждый час я открываю мое чувствительное сердце, но все мои попытки тщетны, я одинока. Звенящею тоскою полон мой единый и последний поцелуй — и нет любимого, и вновь ищу любви, и тщетно повествую: не может обнажиться сердце, а яд томит, и тяжелеет голова. Не правда ли, как я прекрасна в моем отчаянии? Подвинься ближе.
Я люблю тебя.
Однажды я купалась в гнилом лесном болоте — я люблю быть чистой, это признак благородного рождения, и я купаюсь часто. И, купаясь, танцуя на воде, увидела свое изображение и, как всегда, влюбилась. Я так люблю красивое и мудрое! И вдруг увидела, на лбу, среди других природных украшений, явился новый, странный знак... не от него ли тяжесть, окаменелость взора и этот сладкий вкус во рту? Вот здесь темнеет крест на лбу, вот здесь — смотри! Подвинься ближе. Не правда ли, как странно? Но я не поняла тогда, и мне понравилось: пусть будет украшением больше. А в тот же день, тот самый страшный день, когда явился крест, мой первый поцелуй стал и последним — смертельным стал мой поцелуй. Одна во множестве! Одна во множестве!
Ах!
Ты любишь драгоценные камни, но подумай, возлюбленный: насколько драгоценнее капелька моего яда. Она такая маленькая — ты видал когда-нибудь? Никогда, никогда. Но ты узнаешь. Помысли, возлюбленный: сколько страданий, тяжелых унижений, бессильной ярости, себя грызущей, должна была я пережить, чтобы родить вот эту капельку. Я царица! Я царица! В одной капельке, мною рожденной, я ношу смерть для всего живущего, и царство мое безгранично, как безгранична скорбь и безгранична смерть. Я царица! Мой взор непреклонен. Мой танец страшен. Я прекрасна! Одна во множестве! Одна во множестве!
Ах!
Не падай. Я еще не кончила. Подвинься ближе. Смотри в глаза.
И вот тогда вползла я в глупый лес, в мою зеленую державу. По-новому, по-страшному! Я была кротка, как царица; и милостиво, как царица, кланялась по сторонам: направо, налево. А они... убегали! Благосклонно, как царица, я кланялась: направо и налево, — а они, смешные, убегали. Как ты думаешь: отчего они убегали? Как ты думаешь? Смотри в глаза. Ты видишь там какое-то мерцанье и блеск? — это лучи моей короны слепят твой взор, ты каменеешь, ты погиб. Сейчас я протанцую мой последний танец — не падай. Вот в кольца свернусь я, тускло блесну чешуёю, сама обовью себя с нежностью и в нежно-холодных объятиях умножу стальное тело. Вот я! Прими мой брачный единый поцелуй — в нем смертоносная тоска всех угнетенных жизней! Одна во множестве! Одна во множестве!
Склонись ко мне. Люблю тебя.
Умри.

Дорогие друзья!
Снимает ли кто-нибудь на пленку? - давайте вместе сделаем что-то осеннее, теплое - иногда комнатное и замкнутое, но иногда и пахнуще-желто-красно-пестрое!
Пишите, отзывайтесь, пожалуйста, в комментах....
уже жду!

а пока моя осень....для вас)

apples, nuts and flowers

blacky eyes for many hours

mellow air, cold and fresh

this is totally an autumn mesh

Harmony inside my soul

Autumn fits me very

Fall, you are my fairy

honey-cherry smell in room

my autumn, my bloom

sweetty-gentle lazy cats

graceful sound ends a mat

Beauty outside my window

 

Harmony inside my soul

Autumn fits me very

...арт-хаус и прочую сомнительную философию пока отодвинем на задний план)
иногда хочется чего-то простого, доброго, искренне смешного и...жизненного.

Враження дуже позитивні. Організація на багато рівнів вище, ніж у минулому році - це радує, отже проект стрімко розвивається. Атмосфера, музика, люди, місце проведення - все в десятку.
Із побаченого особливо сподобалась вистава Пермського театру "У моста" - "Череп із Коннемари" режисера Сергія Федотова.

Весь світ намагається проникнути до письменницької лабораторії Мартіна МакДонаха і зрозуміти природу його жорстокого парадоксального комедійного таланту. Таємницю цього неможливого, вибухового поєднання тлумачить першовідкривач і найкращий у світі інтерпретатор МакДонаха Сергій Федотов, який, незважаючи на божевільний МакДонахівський БУМ у Росії, досі залишається одним із найкращих російських постановників МакДонаха. Гротескний психологізм, абсурдна невирішеність ситуації, «чорний» гумор, характерні для ірландського драматурга – у цій п’єсі помножені та доведені до максимуму. Мік Дауд, ліненський могильник, разом з братами Хенлон дістати з могили рештки своєї дружини, що загинула сім років тому за досить дивних обставин. Між іншим, усі жителі містечка підозрюють в її вбивстві саме Міка...Вистава «Біля мосту» був оцінений усією театральною громадськістю як винятково точне попадання в поетику та естетику автора. Режисер Федотов не вперше «влучає» у МакДонаха, що можна пояснити лише одним: він розуміє, про що і для чого написав цей драматург і як його можна ставити, що потрібно сказати акторам, щоб вони зіграли так, як грають.

А також моновистава "Нос" за п'єсою Гоголя режисера Олега Ліпцина.

режисер самобутній, творчий, цікавий, а кожна його нова робота — підсумок пошуків і оригінальних знахідок. У своєму режисерському активі Олег Ліпцин має понад п’ятдесят постановок на сценах Києва, Москви, Сан-Франциско, Парижа; йдуть його вистави в Канаді, Німеччині, Австрії, Іспанії, навіть у далекій Індії. Ліпцин не лише відомий режисер, а й прекрасний актор, що яскраво розкрився в п’єсах Гоголя, Достоєвського, Горького, Хвилевського, Дармса, Софокла, Беккета (понад тридцять ролей). Він ще й прекрасний педагог — художній керівник Київського магістерського курсу режисури драми, професор драматичного мистецтва Франції, провідний викладач Вищої школи кіно і телебачення Німеччини, викладач кафедри акторської майстерності (Москва)... Олег Феліксович Ліпцин завоював численні театральні премії, зокрема «Експеримент» Спілки театральних діячів України та «Київську пектораль» (за кращу режисуру та кращу виставу)...

З нетерпінням чекаю наступного фестивалю)